Нам следует считать, что истоком коммунистической партии, как в качестве концепции, так и категории, является Коминтерн. Это утверждение не является ни произвольным выбором, ни отказом от партийной организации рабочего класса, которая ведётся на протяжении десятилетий. Октябрьская революция 1917 года породила одно из важнейших исторических достижений: коммунистическую партию. Отождествление начала коммунистической партии с Коминтерном – это дань уважения Октябрьской революции, но дело не только в этом.

Союз коммунистов, программа которого была написана Марксом и Энгельсом в 1848 году, не представлял из себя амбициозную форму, чьё теоретическое предназначение заключалось в том, чтобы с её помощью рабочий класс захватил политическую власть. В эпоху, когда рабочий класс становился всё более влиятельным, и мир находился на пороге кризиса, демократическая и коммунистическая борьба ориентировалась на рабочий класс. Демократические и коммунистические мотивы неизбежно пересекались.

Представление о демократизации сформировалось главным образом под влиянием опыта Великой французской революции и той перспективы, которую она показала. Свержение «Старого порядка», политизация сопутствующего Просвещению народного рабочего движения, создание механизмов политического участия... Все эти процессы означали масштабные конституционные перемены, возникновение политических структур, основанных на всеобщем избирательном праве, и, в конечном счёте, ликвидацию институционализированного господства церкви. Траектория, заданная этими процессами, могла привести лишь к результатам, неприемлемым для капиталистической эксплуатации. Однако рабочий класс, доля которого в населении значительно возрастала по мере развития промышленности, был признан ведущей силой классовой борьбы, нацеленной на завоевание политической власти, и включён в политическую программу лишь значительно позднее. Предполагалось, что революция будет разворачиваться по мере того, как рабочий класс будет стремительно достигать и окончательно преодолевать пределы буржуазного горизонта.

Такой подход также определил форму организации. По сравнению с «революционными организациями», которые уже продемонстрировали свою эффективность даже в буржуазных революциях, Союз коммунистов был относительно нестрогой и неформальной организацией. Её интернациональные качества обладали потенциалом преодоления рамок буржуазной революции, при которой борьба рабочего класса и революционные процессы опираются на нацию и национальные рынки, тем самым разделяя трудящихся по национальному признаку. Несмотря на это, объективные условия, на которых основывались организации, были вовсе не одинаковыми. Промышленная революция в Англии по-прежнему не имела себе равных по своей интенсивности и значимости. Франция, в которой революционный пыл сохранялся на протяжении десятилетий и не угасал, по-прежнему оставалась преимущественно аграрной, а не индустриальной страной, и крестьянство представляло собой наиболее значительную социальную силу. По всей Европе, в том числе в германоязычных регионах, политическая борьба была сосредоточена на установлении конституционных форм правления, а также сопровождалась движениями, которые выступали против империй под влиянием растущей волны национализма. Интернационалистский характер и структура Союза коммунистов, хотя и были амбициозными, создавали трудности в поддержании чёткого и единого направления работы.

Более того, присоединение Маркса и Энгельса к деятельности будущего Союза коммунистов почти точно совпало с началом революции, и организация оказалась вовлечена в борьбу, ещё не имея возможности обеспечить централизованное руководство или даже координацию действий. Попытки выстроить издательскую работу, направлявшую демократические требования в сторону коммунизма, участие коммунистов на передовой крестьянских восстаний и их стремление направлять рабочее движение – всё это происходило одновременно. Через пару лет после восстания 1848 года последовали жестокие репрессии. Рождённый в условиях общеевропейского кризиса и потрясений Союз коммунистов стал первым опытом коммунистической борьбы и организации, однако он не предложил ясной модели, которой можно было бы следовать. Коммунисты реагировали на насущные практические потребности, стремясь осуществить переход от демократической буржуазной революции к организации рабочего класса.

Социал-демократические партии, возникшие на следующем этапе, формировались под действием специфичных для Германии того времени условий. В промежутке между этими двумя периодами в 1864 году была основана Международная ассоциация трудящихся, позже вошедшая в историю как Первый интернационал. Просуществовать она смогла лишь до раскола, последовавшего за поражением Парижской коммуны 1871 года. Первый интернационал не стоит рассматривать отдельно от процесса формирования коммунистической партии.

Первый интернационал стал сценой, на которой вновь подняло голову рабочее движение после периода реакции, последовавшего за революциями 1848 года. На этой сцене звучали постоянные споры между множеством различных течений, прежде всего между марксистами и анархистами, хотя и не только между ними. В действительности эти споры и делают опыт Первого интернационала столь ценным. Отказ анархистского крыла участвовать в борьбе за политическую власть укрепил решимость коммунистов взять власть посредством революции. Свою позицию они подкрепляли как теоретическими аргументами, так и практическими организационными предложениями. Помимо этой поляризации, Интернационал также унаследовал разнообразные черты буржуазных демократических революционных движений.

Помимо идеологических и политических различий, сама организационная структура была неоднородна. Это было объединение, в которое входили партии, отдельные лица, группы и профсоюзы. С точки зрения структуры, идеологии и программы, Первый интернационал был очень далёк от однородного понятия «партии», как её понимали не только коммунисты, но и буржуазия в XX веке.

На роспуск организации в 1876 году повлиял не только период реакции, последовавший за поражением Парижской коммуны, но и внутренние различия, которые оказались непреодолимыми. Хотя Второму интернационалу, основанному в 1889 году, также была присуща неоднородность, со временем он всё же развился в целостную организационную модель.

Подобно тому, как развивались более ранние рабочие организации, неоднородность Второго интернационала возникла из необходимости объединить различные течения рабочего движения. Поскольку ни одно из течений не имело на тот момент доказанных успехов, которые могли бы проложить ей путь к господствующему положению в классовой политике, неоднородность была неизбежна.

Тем не менее, мы знаем, что организация, ориентированная на «руководство революцией», коренным образом отличается от платформы, призванной играть роль «зонтичной организации». Второй интернационал не вернулся к модели своего предшественника.

С самого своего зарождения социал-демократия ставила перед собой цель: объединить разрозненные силы под общим знаменем, что требовало гибкого и нестрого структурированного подхода. В странах, в которых социал-демократия смогла обрести силу, она оформилась в единое целое, состоящее из массовых профсоюзов и народных политических партий. Данная форма единства оказалась весьма эффективной в ряде стран.

Между внутренними характеристиками этой структуры и ориентацией партии на избирательную политику существует сильная взаимосвязь. Социал-демократические партии как модель подразумевали тот же принцип работы, что и парламентская буржуазная демократия.

Несомненно, наиболее влиятельным примером была Социал-демократическая партия Германии, возглавляемая Карлом Каутским, одним из ведущих теоретиков марксизма и политиков своего времени, и ставшая в конце XIX – начале XX века ведущей силой международного рабочего движения (наравне с Марксом и Энгельсом). Она определила характер Второго интернационала.

В Германии отставание наблюдалось не в индустриализации, а скорее в формировании централизованного национального государства. Феодальная раздробленность власти, присущая Священной Римской империи, сохранялась и в XIX веке. Хотя данная структура рассматривала социальные завоевания Революции 1789 года как бремя, она в конечном итоге не могла сопротивляться модернизационным и централизационным силам Французской империи и пала в результате Наполеоновских войн. Данный процесс, укрепивший идеал объединения Германии, приводился в движение развитием капитализма в германских землях. В ходе соперничества между различными региональными центрами, Пруссия, столицей которой являлся Берлин, постепенно стала доминирующей силой.

Объединение Германии в 1871 году ознаменовало собой начало периода значительного экономического роста. В Германии социальная и политическая победа капитализма была достигнута не путём низового народного движения, а сверху, путём интеграции, руководимой государством. Придерживаясь данной траектории, немецкая буржуазия изначально предприняла решительные действия против рабочего движения. В отличие от буржуазных революций в других частях Европы, чертой которых были восстания масс, кульминацией Германской революции стала не народная борьба, а укрепление государственной власти. Поворотным моментом была не борьба трудящихся за гражданское представительство, а коронация императора-объединителя. Политико-реакционный характер данного вертикального процесса был так силён, что в 1878 году Рейхстаг принял «Исключительный закон против социалистов», мишенью которого были социал-демократы — коммунисты той эпохи. Закон действовал, будучи продлённым несколько раз, вплоть до 1889 года.

Несмотря на давление, державшее организацию коммунистов вне рамок закона, Партия была образована в 1875 году в результате слияния двух организаций. Всеобщий германский рабочий союз, руководимый «лассальянцами» и основанный в 1863 году, и Социалистическая рабочая партия, основанная марксистами в 1869 году, слились в Социалистическую рабочую партию Германии в 1875 году. Данное слияние в течение десятилетий будет служить организационной моделью для международного коммунистического движения. Естественным образом социал-демократическое движение подразумевало единство движений и сторонников разных идеологических традиций. Данный подход коренным образом отличался от коммунистических партий 1919 года, провозгласивших курс на идейное единство и организационную однородность. Дробление социал-демократии на различные фракции является её по определению неотъемлемой и врождённой особенностью.

Преобразование Германии в империалистическое государство с присущими ему национально-государственными чертами значительно ускорило развитие буржуазии и капитализма в стране. За короткое время Германская империя превратилась в «сердце» Европы, конкурируя с Англией в экономической сфере, а с Францией и Россией — в политической.

Развитию капитализма сопутствовал рост рабочего класса, стремительно занимавшего положение основного общественного класса. На фоне этой динамики стала очевидной ограниченность механизмов давления. Социал-демократическая партия и профсоюзы развились в массовое движение, в результате чего правовые ограничения потеряли свою актуальность. Это массовое движение, направившее Германию к «раннему государству всеобщего благосостояния» в конце XIX века, также проложило путь к «раннему» социальному государству. В частности, профсоюзы не только выступали субъектом требований и борьбы, но и играли роль в институционализации прав рабочих, реализуя достигнутые завоевания в рамках системы.

В то время как массовые социал-демократические профсоюзы добились институциональных побед в борьбе за права, они также пользовались поддержкой, обусловленной электоральным давлением партии на политическую систему. Ревизионизм Бернштейна, в соответствии с которым капитализм способен радикально измениться без захвата государственной власти и уничтожения государственного аппарата, основывался на «частичных социальных приобретениях». Если бы буржуазия была согласна на мягкую передачу власти, то завоевания рабочего движения, достигнутые социал-демократией, могли бы с лёгкостью привести Европу к социализму.

Однако несостоятельной оказалась не только концепция мирной передачи власти. Проблема заключалась не просто в ревизионизме, но и в том, что само руководство партии постепенно скатывалось в конформизм, стараясь удержать социальные приобретения социал-демократии в рамках буржуазной системы и соглашаясь на более сдержанную позицию, чтобы не поставить под угрозу эти приобретения.

Когда Энгельс в 1895 году писал предисловие к новому изданию «Классовой борьбы во Франции» Маркса, положив начало дискуссии о том, как изменения в капитализме влияют на революционный процесс, флагман социал-демократии, Социал-демократическая партия Германии (СДПГ), действительно уже сильно тяготела к конформизму. Энгельс осознавал, что социальные условия и структура государства обещали будущее, значительно отличавшееся от революционных условий прошлого, символом которых были баррикады. Объективные обстоятельства радикально изменились, что подтверждается, например, тем, что столицы теперь были оборудованы бульварами, непригодными для возведения баррикад. Работа Энгельса, посвящённая поиску путей революции, была подвергнута цензуре со стороны партийного центра. Реформистские наклонности настолько укоренились в организации, что бросили вызов живому представителю марксизма.

Социал-демократия встала на путь превращения во внутрисистемное течение. По оценке Энгельса, сделанной им незадолго до своей смерти, Социал-демократической партии предстояло ждать до 1912 года, чтобы одержать победу на выборах. Однако получение наибольшего числа голосов и превращение в первую партию не означало прихода к власти. Рабочий класс может прийти к власти только революционным путём. То, что СДПГ выросла в крупнейшую партию не означало, что она была способна на революцию. Историческая траектория партии в начале XX века была траекторией капитуляции перед системой.

Результаты ключевых партий Второго интернационала на выборах были действительно впечатляющими. В 1901 году Австрийская социал-демократическая партия получила более 23% голосов, достигнув своего наилучшего результата [1]. Результаты Бельгийской рабочей партии колебались между 15% и 27% голосов с 1894 по 1908 год, затем в 1910 году они упали ниже 7% и поднялись выше 30% к 1914 году. Французская секция Рабочего интернационала смогла получить больше 16% голосов в 1914 году, незадолго до начала войны [2]. Итальянская социалистическая партия также получила больше 20% голосов на выборах в 1904 году, после которых её поддержка ослабла, но всё равно оставалась значительной. Рабочая партия Норвегии демонстрировала стабильный рост в начале XX века, получив больше 20% голосов в 1909 и больше 26% в 1912 годах. Социал-демократическая рабочая партия Нидерландов получила 18,5% голосов в 1913 году, а Социал-демократическая партия Дании — около 30%. Поддержка Социал-демократической партии Финляндии перед войной колебалась около отметки в 40%. Социал-демократическая партия Швейцарии получила 20% в 1911 году. Социал-демократическая рабочая партия Швеции в коалиции с либералами незадолго до войны получила больше 30% голосов. Французская секция Рабочего интернационала получила больше 13% голосов в 1910 и 17% в 1914 годах. Тот факт, что вышеуказанные партии получили такое большое число голосов, можно интерпретировать как слияние социал-демократии с системой. Однако, с другой стороны, можно заключить, что за этими цифрами стоял значительный классовый потенциал.

В период с середины 1890-х до середины 1910-х годов, охватывающий почти двадцать лет, ещё сохранялась возможность влиять на направление развития социал-демократии. Тот факт, что этого влияния не было оказано, наряду с каталитическим эффектом Первой мировой войны, можно рассматривать в качестве косвенного подтверждения ленинской теории организации рабочего класса. Роль «организованного субъекта» в классовой борьбе оказалась намного значительнее, чем предполагалось, а в Западной Европе революционеры-марксисты переложили ответственность за революционную борьбу на «массы».

Массы, включая рабочий класс, не могут быть субъектом социалистической революции. Массовые организации, такие как профсоюзы, были ареной классовой борьбы для партии. В действительности социал-демократия давно перестала быть субъектом политики и превратилась в поле борьбы противоборствующих классов. Расстояние между ревизионистским правым крылом, выступавшим за сохранение капитализма при поддержке рабочего класса, и теми, кто продолжал искать революционный путь, стало таким значительным, что его уже нельзя было объяснить обычными внутрипартийными тенденциями рабочей партии, что пыталось делать руководство СДПГ и Второго интернационала, стремясь уладить противоречия. Внутри самой партии развернулась классовая борьба. В условиях этого противоречия революционерам суждено было оставаться слабыми. Принадлежать к левому или революционному крылу не значит являться организованным субъектом. Напротив, попытки действовать в рамках партии только связывали революционерам руки.

Человек, который так объяснил данную ситуацию, был из России – страны, в которой рабочий класс не мог ни создавать массовые общественные организации, ни институционализировать свои достижения, и в которой партии пришлось удалиться от государственных структур на безопасное расстояние, чтобы защитить себя.

Опыт большевиков и опыт Коммунистической партии не тождественны. Хотя большевики значительно отличались от партий Западной Европы, они всё же были фракцией Российской социал-демократической рабочей партии, которая изначально была вдохновлена западноевропейской социалистической моделью. Существование большевиков, меньшевиков и других групп, отсутствие политической однородности внутри партии, а также сохранение различных организационных практик и собственных изданий – всё это показывает, насколько трудно напрямую соотнести реальную ситуацию с ленинской теорией организации и руководства.

Несмотря на это, мы можем обнаружить ряд общих внешних черт. Большевистская организация, хотя она и была отделена от социал-демократии, представляла собой централизованную и дисциплинированную революционную организацию. Эта организация, хотя и вела законную деятельность, была задумана как структура, не вписывающаяся в рамки системы, а это означало, что нелегальность была неотъемлемой частью её существования. Для коммунистических партий буржуазная легальность была не общепризнанным принципом, а инструментом, который можно было использовать в своих целях.

Считается, что ленинской организационной «модели» присущи следующие формальные черты. Идеологическая и политическая однородность должна быть достигнута. Централизм, являющийся «демократическим» в том смысле, что комитеты формируются путём съездов, был фундаментальным принципом функционирования партии. Абсолютная дисциплина должна быть реализована на практике. Нелегальная деятельность была обусловлена необходимостью революционного преобразования системы. Тем не менее, даже после того, как организация большевиков стала независимой партией, она всё еще не была однородной. Во время февральско-октябрьского периода 1917 года, центральное руководство революционной партии столкнулось с многочисленными спорами по ключевым вопросам. Споры велись, например, вокруг вопроса о том, поддержать ли Временное правительство в ходе буржуазной революции или прекратить поддержку, чтобы подготовить рабочий класс к революции, а также вокруг вопроса о том, организовать восстание или выступить против него, чтобы не раскрыть существование организации в легальной печати. После революции партия Ленина, большевистская партия, предприняла шаги, чтобы прекратить фракционизм путём решения съезда. В последующие годы Коммунистическая партия Советского Союза, тем не менее, являлась партией, которая включала в себя различные идеологические течения, будь то гласно или негласно. Если посмотреть на историю коммунистических партий, можно увидеть, что понятия однородности, централизма, дисциплины и легальности различались в разных странах и в разное время. Таким образом, необходимо смотреть дальше формальных черт.

Если ограничиться только формальными чертами, то можно рассуждать об организационной модели. В контексте Второго интернационала можно говорить о модели «гибкости». Но у «гибкости» никогда не может быть теории. Социал-демократия игнорировала теорию в вопросах организации.

Однако у большевиков значение, придаваемое организации, выходит за рамки простой организационной модели и приводит к теории руководства.

Несмотря на распространённое мнение, работа Ленина «Что делать?» выходит за рамки практики борьбы. В действительности это одна из наиболее богатых теорией работ Ленина. «Что делать?» предлагает теорию руководства, которая критикует форму организации социал-демократии.

Согласно этой теории, главной целью организованной борьбы рабочего класса является захват политической власти. Революция не может возникнуть из классовой динамики сама по себе. Захват власти должен быть спланирован и исполнен как целенаправленный акт. Организация, которая должна быть построена в ходе этого процесса, выходит далеко за рамки простого коллектива рабочих, проводящих своё время на фабриках, отстаивающих свои права и действующих солидарно. Партия должна быть организацией профессиональных революционеров.

Стремление к осуществлению революции — это определяющий фактор под формальными чертами Коммунистической партии. Централизм, нелегальность, ячеечная структура скорее не независимые, а зависимые переменные.

Участие рабочего класса и трудящихся масс в классовой борьбе не является изначальным условием. Из-за того, что массы живут своим трудом, у них не развивается автоматически иммунитет к буржуазной идеологии, политике или организациям. Массы, в том числе организации типа профсоюзов, являются частью «арены классовой борьбы». Коммунисты сражаются в непрекращающихся битвах против буржуазной идеологии и политики, которые постоянно самовоспроизводятся внутри рабочего класса. Это измерение классовой борьбы в более широком смысле.

Буржуазное влияние внутри класса проявляет себя в различных формах, например, в форме экономизма, тред-юнионизма и т.д. Не существует однозначного ответа на вопрос о том, насколько споры о марксизме остаются в легитимных, допустимых рамках, и где начинается позиция враждебного класса. Классовая борьба протекает внутри самого класса.

Построение центра, не подверженного влиянию таких противоречий, является фундаментальным условием революционной деятельности. Более того, обладание классовым сознанием не выбор, а абсолютная необходимость именно по этой причине.

Признание более важной роли руководства по сравнению с его прежним пониманием основано именно на этих наблюдениях и тезисах. Класс, который не организовал свой авангард и не развил революционное сознание, в конечном счёте может обнаружить, что его действия начинают отражать действия противоположного класса.

Теория Ленина, несомненно, отражает то, каким образом должна формироваться организация. Важным также является теоретический вклад, включающий концепцию «неравномерного развития». Тот факт, что непосредственно рабочие массы не способны организовать акт захвата власти создаёт пробел, отражающий внутреннюю неоднородность класса. Данный пробел заполнит профессиональная революционная организация, представляющая наиболее передовую часть рабочего класса.

Партия рабочего класса борется с объективной неоднородностью. В России капитализм был относительно недоразвит, рабочий класс – относительно неопытен, и социальное бремя лежало на плечах крестьянства. Процесс социалистической революции не обязательно откладывать до момента, когда неоднородность разрешится в далёком будущем. Недостатки классовой динамики могут быть компенсированы другими факторами. Союз рабочих и крестьян, политика земельной реформы для безземельных крестьян, проводимая в условиях революционного перелома, а также союз рабочего класса с угнетёнными царизмом народами — всё это является расширением революционного авангарда. Чтобы концептуализировать и реализовать эти стратегии, партия должна в своей основе опираться на организацию профессиональных революционеров.

Ранее мы обсуждали формальные аспекты централизма. В коммунистических партиях централизм часто рассматривается через призму демократического участия, механизмов контроля, роли центра, прав членов партии и бюрократизации. Эти вопросы, безусловно, можно обсуждать с точки зрения практических реалий. Тем не менее, у централизма также есть и иное измерение, затрагивающее саму суть рабочего класса.

Рабочий класс прошёл долгий путь формирования в эпоху индустриальной революций в условиях системы капиталистического производства. Масштаб мастерских и фабрик при капитализме уникален, особенно в отношении собираемой ими рабочей силы. Влияние тысяч, даже десятков тысяч, рабочих, трудящихся бок о бок, а также возникновение разнообразных видов труда, дополняющих друг друга, сыграло ключевую роль в формировании классовой идентичности. Люди, трудившиеся в рамках больших групп, не только вели социальную жизнь по соседству друг с другом, но и вместе переживали радости и невзгоды. Этот опыт, который был близок широким слоям людей, неизбежно вёл к росту коллективной организации и усилению борьбы. Борьба за лучшие экономические условия, или борьба за права, стала неотделимым обстоятельством жизни рабочего класса. Этот аспект был отчётливо выявлен в классических аналитических работах марксистов.

Ключевым здесь является вопрос о том, как рабочий класс переходит от простой осведомлённости, организованности и борьбы к самосознанию и политической организации. Историческим примером данного тезиса служит английский рабочий класс. Несмотря на то, что он испытал индустриальную революцию в её наиболее продвинутой форме и смог сформировать общую культуру и образ жизни, он не смог установить сильное революционное присутствие в политике. Во Франции, некогда служившей эпицентром рабочего движения, не произошло сопоставимой по масштабу с Англией индустриальной революции. В Германии рабочий класс, в ходе перехода к массовой организации, вступил в процесс, в результате которого он стал частью системы, а не изменил её. Данная ситуация представляет из себя значительную проблему. Началом её решения может стать признание того, что политика не является просто отражением экономической сферы.

Однако со временем эта проблема претерпела дальнейшую трансформацию. Коллективное и массовое участие рабочих в производственном процессе демонстрировало определённые колебания, но с изменением модели накопления капитала, начавшимся в трудовых процессах с 1980-х годов, оно в итоге сошло на нет. Рабочие места, которые раньше были общими пространствами для рабочего класса, в рамках масштабного глобального проекта были разделены на изолированные сегменты.

Рабочая обстановка больше не способствует диалогу между работниками, и делиться друг с другом своей социальной жизнью стало невозможным. Целью капиталистической реструктуризации было раздробление рабочего класса, и в этом отношении удалось добиться значительного прогресса.

В результате экономическое и социальное единство рабочих больше не обладает политической или революционной значимостью, и разрушение этого единства стало дополнительной проблемой.

Мы знаем, что в наиболее широком смысле рабочий класс – это класс, подвергающийся капиталистической эксплуатации. Значительная часть масс, подвергающихся этой эксплуатации, составляет ту фракцию класса, которая создаёт прибавочную стоимость, и именно эта особенность придаёт определённым секторам стратегическое значение. Тем не менее, ничто из этого не приводит к заполнению пробела, которое необходимо для того, чтобы рабочий класс обрёл революционную политическую организацию и революционное сознание. Более того, сегодня капитализм расширил данный объективный пробел до состояния структурного разлома.

Буржуазия извлекла уроки из истории классовой борьбы и успешно организовала экономическую сферу таким образом, который обеспечивает разобщение рабочего класса, а не его единство. В эпоху, когда экономическая сфера способствовала формированию классовой культуры, Ленин считал, что носителем революционного сознания должна быть внешняя профессиональная революционная организация. Сегодня политическая значимость организованного, целенаправленного вмешательства в процесс объединения класса, разделённого экономикой, только возросла.

Единство трудящихся, которое было нарушено на рабочих местах и в повседневной жизни капитализмом, может быть восстановлено только политическим путём. Необходимо также отметить, что данное преобразование затронуло и профсоюзные структуры. Новая модель, существующая под флагом современного юнионизма и возникшая из критики массового юнионизма, основанного на классе, показывает, что сила профсоюзов больше не исходит из борьбы их членов за свои права. Она исходит из институционального признания в рамках существующей системы.

Те профсоюзы, с которыми произошли вышеуказанные перемены, стали далеки от реальной формы организации рабочего класса. Да, существуют примеры профсоюзов прошлого, которые сумели в той или иной мере сохранить свою силу. Однако результатом институциональных приобретений профсоюзов может стать вырождение коммунистической партии или более широкой социальной структуры, связанной с ней. В обстановке, не являющейся революционной, существование тысяч профессиональных профсоюзных активистов приводит к бюрократическому институционализму в рабочем движении. В любом случае коммунисты должны рассматривать профсоюзы как арену, на которой происходит классовая борьба, а не только как её инструмент [3].

В XXI веке необходимость в ленинском понимании коммунистической партии ещё более остра. Несмотря на это, более тридцати лет ленинизм обвиняли в поражении реального социализма и последующем упадке коммунистических партий, рабочего движения и революционной динамики. Данные обвинения не являются отражением споров внутри левого движения или марксизма. Они отражают влияние буржуазной идеологии.

Централизованная организация коммунистических партий является единственным способом эффективно восстановить попранные трудовые ценности и рабочую культуру. Чтобы политически объединить разрозненный класс, партия должна быть особенно сильна как командный центр этой социальной миссии. В коммунистической партии механизмы участия должны пониматься не как формальные демократические принципы, а как инструмент её укрепления и создания среды, благоприятствующей развитию кадров, которые будут исполнять вышеуказанную миссию.